Когда Она ступала на асфальт, асфальт так и плавился. «Горячая штучка» – гудела об этом трансформатор­ная будка.

Через двадцать лет белые люди полностью сожгли их деревню.
Потом прошло ещё четыреста лет, начал таять лёд. Далеко-далеко на Южном полюсе огромные глыбы отваливались от обрывистых берегов Антарктиды и уплывали прочь, постепенно растворяясь в синеве.
Вода поднималась, и старая секвойя тонула. Тонул вместе с ней и весь старый мир.

Марта продолжила сидеть в парке.
Эрик продолжил бесконечный путь домой.
Я видел смерть Марты. Я видел смерть Эрика. Потому что я могу видеть.
Я никогда никого не любил.

Эрика

Эричка

«Я всегда был прав! — сказал он, и даже подпрыгнул от радости. — Я все знал заранее! И когда диагноз поставили — я сразу сказал, что шансов нет. И когда про ремиссию заговорили — я утверждал, что это вранье. Я оказался прав во всем!»
Налетел ветер, и из-под ног Ури ушла земля. Потешно размахивая руками, он устремился прочь, к кладбищенской ограде; его вертело, мотало. Вот он в струе восходящего потока перемахнул ажурный чугун, промчался через небольшую рощицу и упал в лужу. Рук уже не было, ног тоже, и только сморщенная пожухлая кожица желтым грязным лоском блестела в тусклом осеннем полудне. Кончался листопад…
Кончался октябрь.

ремиссию

Ремилию

Пикнул телефон, Мартин обнаружил себя на уровне первого этажа.
— Мартин, черт тебя дери! — раздался крик сверху. Мартин поднял голову и увидел, что из окна высунулся начальник. Он был без галстука, с оплывшим лицом, красными глазами и всклокоченной шевелюрой. — Где тебя носит?!!
— Я выпал из окна! — крикнул ему в ответ Мартин и помахал рукой. — И поэтому увольняюсь!
— Ты должен, слышишь, ДОЛЖЕН сдать свой объект! А потом катись на все четыре стороны!
Мартин вздохнул. Проклятая бюрократия… Устало перевернувшись вниз ногами, он встал на асфальт. Наступал вечер, люди, сидящие в похожих на них машинах, потихоньку набухали в пробках.