Вопрос:

Есть ли что-то более няшное и мимимишное, чем котятки?

Да, поняшки.

Высокородная обаятельница Альбертина «Панюню» Ловицкая-Бизе начала просыпаться, как обычно, где-то около полудня. Поняша чуть приотворила левый глазик, увидала стену и край подушки. Позевнула, потянулась до сладкого похрустыванья в спинке, да и вальнулась на другой бочок, поелозив нежным пузиком по бархату подушки. Ещё позевнула и приотворила правый глазик. Успела поймать отражение утренней комнаты, отделанной в деревенском стиле — высокие светлые стены, печь, сенник, запертое трюмо в углу, окно с плавающим в стекле розоватым утренним светом — и глазик закрылся.

Мысленно назвав себя засоней, Панюню собралась с силами и попробовала открыть сразу оба. Глазки не послушались. Альбертина обиженно надула губки — отчего на пушистых щёчках образовались очаровательные ямочки. Как жаль, что меня сейчас никто не видит, подумала поняша. Какое это, наверное, счастье — видеть меня такой, ещё не проснувшейся, не раскрывшейся, беззащитной, нуждающейся в ласке.

Мысль о ласке затронула некую струнку. Требовательно заныло вымечко, требуя прикосновений. Альбертина была на середине цикла, сосочки набухли, как при начале лактации. В голову тут же полезли мысли о дойках, о тёплых губах жеребёнка, о влажном языке, вылизывающем опустошённое вымя в поисках последних капель розового молочка — и Панюню почувствовала, как приливает кровь к потайному местечку между задних ног. К её цветку, к источнику грациозности, основе её власти.

— Ната-а-ашка! — крикнула поняша, сдаваясь.

Из-под кровати высунулась пёсья мордашка с тапочками в зубах, и тут же по полу радостно застучал твёрдый хвостик.

— Й-йифф, госпожа! — радостно тявкнула Наташка и уронила тапочки.

Пони тяжело вздохнула. Наташка была тупой, её IIQ изначально не превышал восьмидесяти, а от долгого пребывания вблизи няши он снижался на три-четыре пункта в год. К тому же она была рыжей с подпалиной, а мода на рыжину и подпалину прошла ещё в позапрошлом сезоне. Кроме того, от неё всё острее попахивало возрастом. По-хорошему, челядину следовало бы забить и взять себе модную лайку. Но наташкин язык искупал все её несовершенства.

— Умой меня, — приказала няша, раскладываясь поудобнее.

Наташка, как обычно, начала с глаз. Потом перешла на мордочку поняши, сладко проводя влажным языком по каждой голубой шестинке. Потом настала очередь шеи, груди — Ловицкой стало трудно дышать, она раскинулась, отдаваясь этой неторопливой, обволакивающе­й ласке.