Эту печальную историю поведал мне вездесущий мой сосед. Недавно остановил меня у подъезда, поймал за пуговицу и рассказал:

— Как‑то выскочил я из дому, чтобы позвонить по телефону — автомату. Только снял трубку, подбегает ко мне девочка лет этак десяти. «Дяденька! Дяденька! — кричит. — Скорее! Она вешается!..» И тянет меня за руку. Глаза широкие, личико бледное… Я, естественно, за нею. А сам оглядываюсь, ищу глазами милиционера, они здесь бывают возле рынка. Думаю, если в самом деле кто‑то там вешается, то милиционер не помешает. Сам понимаешь. А на душе скверно так — «не хватало еще вынимать кого‑то из петли!» И нащупываю нож — складишок в кармане — странное непроизвольное действие! А потом оказалось — верно. Интуиция!.. Девочка тащит меня: «Скорее! Скорее!..» А я этот складишок в кармане мну. Вбегаем в подъезд дома. (Там, за школой). И тут же, на первом этаже, вскакиваем в приоткрытую дверь. Темная прихожая, комната. Из нее — дверь в другую. «Трамвайчиком». Хрущобка. И вижу в углу, прямо на полу — раскиданная постель. Посредине комнаты — скамейка, а на ней — босые ноги. Поднимаю глаза — стоит Она в одной рубашке, прилаживает веревку на крючок, где люстра. Уже приладила: петля на шее, осталось только накинуть на крючок второй конец, сделанный кольцом, и выбить из‑под себя скамейку. Увидела нас — заторопилась. Еще мгновение и… У меня реакция летчика: ногой вышибаю из‑под нее скамейку.
Но она, стерва, успевает‑таки накинугь на крючок кольцо веревки и повисает. Ужас! Еще и виноват окажусь! И тут вспоминаю про складишок. (Вот она — интуиция!) — Сосед вынимает из кармана узенький нож-складишок с зеленой колодочкой, показывает мне. Рука при этом подрагивает. — Мой спаситель! Подсознание сработало, еще когда услышал, что кто‑то там вешается. Выхватываю из кармана, и чик по веревке… Надо ж было, дураку, и поддержать ее тут же. Но не сообразил впопыхах. Она и грохнулась об пол. Перевернулась на спину, заголилась… — сосед показал рутами то место, которое предстало его глазам, — тут все… Девочка к ней, прикрывает ее простынкой: «Мама! Мамочка! — кричит. — Не умирай. Я боюсь одна!..» Та открывает глаза и ничего не может понять — где, что? Потом, видно, до нее дошло. Села на полу, озирается. Глаза безумные. Видно, в мыслях уже побывала на том свете. Увидела меня, одернула подол. Смотрит удивленно.
 — А вам чего? — спрашивает. И хвать, хвать рукой край простынки, пытается прикрыть свои грудешки.
 — Мне‑то ничего, — говорю. — А вот вам стыдно должно быть. Дочь напугали. — И поворачиваюсь уходить.
 — Дядя! Дяденька! — вцепилась мне в руку девочка. — Не уходите. Она снова начнет вешаться!
Хозяйка смотрит на нее тупо.
 — Ты что, Катька?
 — Ни чо! Вставай, одевайся. Дядя из милиции…
У той круглые глаза. Удивляется.
 — А при чем милиция? За это разве забирают?
 — Забирают, — говорю ей. — Я вот отвернусь, а вы оденьтесь, в самом деле. — И вышел в другую комнату.
Катя там сгребла в кучу постель, потом пришла ко мне. Я тихонько спрашиваю:
 — Чего она? Спятила?
 — Да нет. Нам жить не на что. Все, что было в доме — продала. — Она кинула взглядом по комнате. И тут я только обратил внимание, что в комнате пусто. Одна скамейка, какие в парках стоят. На скамейке одежонка вместо постели. Видно, здесь обитает Катя. Она подождала, пока я дивился убожеству их жилья, потом и говорит: — На работу ее не берут — пьяница. Вчера они тут с Палычем пили, — она пнула ногой флакон из‑под лосьона. — Потом голые бегали. Потом целовались и… — Она стыдливо уронила глаза. — А когда он ушел домой к жене, сказала — повешусь. Всю ночь ее рвало — пена изо рта. Я ее марганцовкой поила. Она еще шутит: дай, говорит, закусить. Потом стала вешаться… Нет, она хорошая. Работала в торговле. И чего только у нас не было! Мебель — стенка, мягкие кресла, хрусталь… Даже видик!..