Скопировал самое интересное:

«Не в этом дело. Я, интернатовская, когда оказалась в тюрьме, поймала себя на мысли: да тут те же дети, только повзрослевшие! Вначале, попав за решётку, паникуют. Немного освоившись, норовят словчить, украсть сладкое, а потом группируются в кучки, чтобы чувствовать себя защищёнными. Образуют семьи однохлебниц, но это вовсе не то, что вы думаете. Новички держатся друг друга — тоже временное сообщество, в котором, глядя на старожилов, учатся себя вести. Те, у кого срок пребывания побольше, живут своей семьёй. Над всеми — смотрящая за камерой. Это обычно заключённая из среды бывалых, пользующаяся беспрекословным авторитетом. Она решает все внутренние вопросы, выступает судьёй в конфликтах, а главное, следит за тем, чтобы соблюдался неписаный, но жёсткий закон тюремного быта. Поэтому такого быть просто не может: принудить понравившуюся молодуху к сожительству.»

«Они называются «половинки». Это в большинстве случаев не прихоть и не разврат. Хотя бывает, конечно, что какая-нибудь заключённая скачет со шконки на шконку»

«А моя «половина» попробовала просто из любопытства. После того как мы сблизились, Люба мне рассказала, что, когда она зашла на тюрьму (так говорят заключённые — не «попала в тюрьму», а именно «зашла на тюрьму»), ночью услышала ахи и вздохи за отгороженной простынёй шконкой. И появилось любопытство. Долго наблюдала сначала за этой парой, всё не могла взять в толк: как так — женщина с женщиной? Потом узнала, что есть и другие «половины». Дальше — больше. Её просветили, сказали, что активные женщины в тюрьмах зовутся коблами. Они и выглядят мужиковато, ведут себя не так, как остальные женщины. К этому, конечно, надо привыкнуть…»

«Я больше скажу: приходилось вызывать наряд с собаками, чтобы завести меня в другую камеру. И там я такое вытворяла! Стальную дверь вправляли после моих истерик… У меня было погоняло, как говорят мужики-уголовники: Птица. Думаю, если сегодня прийти в женскую следственную тюрьму и спросить персонал, помнят ли они Птицу, вам про меня много расскажут. Если захотят. Я ведь половину времени, проведённого за решёткой, отбывала в карцере.»

«Для «несемейных» карцер — это холодная кутузка и двухнедельное полуголодное существование. Для меня — одиночество и разлука со своей «половиной». Она ведь стала для меня самым дорогим человеком. Других не осталось.»

«Помню, зашла на тюрьму одна бабёнка, которая явно не рассчитывала здесь задержаться. Брезгливая — долго платком скамью протирала, прежде чем сесть за стол. Знакомство начала просто — спросила у соседки: «За что сидишь?» Та огрызнулась: «Сидят на х…, а в тюрьме отбывают». Новенькая ей по мордасам. Сцепились, я разнимала, да так, что снова в карцер попала. Виноваты, в общем, обе. Одна презрение выказывала, другая бранное слово в «хате» употребила. У нас ведь была своя система наказаний.»

"Но у нас был случай, когда удалось разоблачить такую детоубийцу, и после этого её от нас отселили. Следователь ей говорил: помалкивай! Но однажды она подсела за стол к моим однохлебницам, попросила заварочки, а потом её вдруг прорвало: «Оговорили меня, а детишки сами виноваты. Они у меня под столом сидели, как собаки…».

Стоп, стоп! Вот это «как собаки, под столом» меня насторожило. Разговорили её под чифирем — оказалось, держала детей прикованными наручниками к батарее, а потом… И тут она замялась. Подношу к её лицу зажигалку: убила или нет? «Да, но они же сами виноваты». — «Ломись в глазок, паскуда!». Я заколотила в дверь вертухаям: забирайте, чтобы этой дряни здесь не было!"

«В камере уже была накалённая ситуация, но опер не спешил её переводить, может, дожимал таким образом для следователя. Эта тварь лежала рядом с парашей, потому что вместе со всеми спать ей уже было нельзя. И в кухню нельзя. Вечером она подошла ко мне робко: «А можно в туалет?». И тут что-то на меня нашло. Хватаю её за волосы — и лицом в унитаз. Впервые так сорвалась…»

«Перевёл в другую «хату». Дальше ― как обычно. Заставляют войти — не вхожу. Вызывают наряд с собаками, загоняют. Тогда сажусь на лучшие нары и объявляю: «Я — Птица, и мой шконарь будет здесь! И в камере убираться не буду».»

«Смотрящая усмехнулась, скинула мои вещи. Завязалась драка — такой у меня был выброс эмоций. На шум влетели оперативники, за ними с молитвами вошли какие-то монашки. Я села за стол и объявила: «Мы здесь сами разберёмся, а эти — кто такие?!» Но монашки не уходили, пели ещё полчаса, пока я жар не погасила. А я всё думала: как там моя Люба? Потом узнала, что и ей сделали больно. Пришёл опер и сбросил её развешенное бельё на пол. Любе бы прикусить язык, но она, ещё новичок в тюрьме, спросила: зачем вы это сделали? И всё — в карцер на 15 суток.»