Он отнес собаку к дому, очертания которого едва просматривались сквозь снег.

Оказалось, что это сарайчик, практически ничем не отличавшийся от барака, в которой они прятались неподалеку от «Оккупированной параши», с нарисованной на стене выцветшей эмблемой «Двач». Пекарня там была, но игор для пекагриля не нашлось. Дрейк вышел из сарая, собрал кинцо, пока не заваленное снегом, притащил в сарай. Линза была неподвижна. Дрейк растопил печь и положил линзу себе на колени. Линза умерла до того, как прогорело положенное в печь кинцо, и Драке остался один. Он сидел на сколоченной из досок койке, на которой раньше спали грязные пекасироты, вокруг валялись использованные шприцы. Он сидел и гладил линзу, а снаружи завывал ветер, заставлявший дрожать жестяную крышу сарая.
Все это собака рассказала мне в тот день, когда обреченные дети были еще живы. Все это она рассказала мне, когда пиявки-сосачеры ползали вокруг меня, идущая от них вонь била в нос, а моя укушенная, воспаленная рука пылала огнем.
Я умолял собаку убить меня, вспороть мне глотку, как я вспорол ей, но она этого не сделала. Так она мне мстила.